10 октября 2026 года на Амулсаре произошло событие, к которому Армения шла почти двадцать лет.
Было выплавлено первое золото. На церемонию приехал премьер-министр. Прозвучали слова об инвестициях, рабочих местах, экономическом росте и новой странице армянской промышленности.
Казалось бы, история успеха.
Но у меня возник совсем другой вопрос.
Когда золото извлекают из армянской земли, кто в действительности становится богаче — государство, инвестор или люди, которые живут рядом с месторождением?
И ещё один, более сложный.
Кто будет платить, если спустя десять или двадцать лет выяснится, что экономическая прибыль оказалась временной, а экологические последствия — нет?
Я не считаю, что Армения должна отказаться от использования собственных природных ресурсов. Страна с ограниченными экономическими возможностями не может позволить себе роскошь игнорировать крупные инвестиции.
Но я также не считаю, что любое инвестиционное предложение автоматически становится национальным интересом только потому, что в нём фигурируют сотни миллионов долларов.
Между этими двумя позициями и находится настоящая история Амулсара.
Золото, которого ждали слишком долго
История Амулсара началась задолго до нынешней церемонии.
Геологоразведочные работы стартовали в 2000-х. Строительство началось в 2016 году, однако в 2018-м проект оказался фактически остановлен после протестов местных жителей и экологических активистов.
Потом были экспертизы, судебные и политические споры, проблемы с финансированием, смена структуры собственности и многочисленные обещания возобновить работы.
В феврале 2023 года власти объявили о намерении привлечь финансирование для завершения проекта. Позднее первоначальная схема с участием Евразийского банка развития не была реализована.
В итоге государство само оказалось непосредственно вовлечено в финансовую архитектуру проекта.
Сегодня правительство Армении владеет 12,5% компании Lydian Armenia.
А это означает, что государство больше не является исключительно регулятором, который выдаёт разрешения и контролирует выполнение экологических требований.
Оно стало ещё и участником бизнеса.
Именно здесь начинается принципиально новый разговор.
Государство не должно одновременно быть судьёй и заинтересованной стороной
Представим обычную ситуацию.
Есть частная компания, которая разрабатывает месторождение.
Государство обязано следить, чтобы компания платила налоги, соблюдала законодательство, не загрязняла окружающую среду и выполняла обязательства перед населением.
Если компания нарушает правила, государство должно вмешаться.
Но что происходит, когда само государство получает долю в этой компании?
У него появляется дополнительный финансовый интерес.
Чем успешнее предприятие, тем выше потенциальная стоимость государственной доли и возможные дивиденды.
В этом нет ничего незаконного или необычного. Государства во многих странах владеют долями в стратегических предприятиях.
Проблема возникает тогда, когда общество перестаёт понимать, где заканчивается интерес акционера и начинается обязанность независимого регулятора.
Кто будет принимать решение об остановке производства, если экологический мониторинг выявит серьёзное нарушение?
Кто оценит ущерб?
Кто назначит санкции?
И сможет ли государство принять экономически невыгодное для себя решение, если этого потребуют интересы населения?
Я не утверждаю, что подобный конфликт уже произошёл на Амулсаре.
Я утверждаю, что сама структура проекта требует особенно сильных механизмов независимого контроля.
Чем больше государство зарабатывает на добыче, тем убедительнее оно должно доказывать, что способно остановить добычу.
Иначе общественное доверие неизбежно становится частью производственных расходов.
750 миллионов долларов — впечатляющая цифра. Но это ещё не прибыль Армении
По данным Lydian Armenia, общий объём инвестиций в проект достиг приблизительно $750 млн.
Это серьёзная сумма для армянской экономики.
Компания сообщает о создании рабочих мест, а её руководство заявляет о перспективах значительного увеличения производства в ближайшие годы.
Министр экономики Геворг Папоян оценил потенциальные ежегодные поступления в государственный бюджет примерно в $130 млн в виде налогов, пошлин и роялти после выхода проекта на запланированные показатели.
Ожидается, что Амулсар сможет производить более 210 тысяч унций золота ежегодно.
Звучит убедительно.
Но здесь важно не смешивать четыре совершенно разные вещи.
Инвестиции — это не прибыль.
Выручка — это не прибыль.
Прибыль компании — это не доход государственного бюджета.
А доход бюджета — это ещё не улучшение жизни конкретного гражданина.
Когда мы слышим, что проект может производить продукцию на сотни миллионов долларов ежегодно, необходимо понимать, сколько из этой суммы будет направлено на эксплуатационные расходы, обслуживание долга, импорт оборудования, зарплаты, налоги и доход собственников.
И только после этого можно оценивать реальную долю национальной экономики.
Пока эти расчёты не представлены обществу в достаточно понятной и сопоставимой форме, громкие суммы остаются скорее аргументом в публичной дискуссии, чем полноценным экономическим ответом.
Мне хотелось бы увидеть не только прогноз оборота Амулсара.
Мне хотелось бы увидеть расчёт того, сколько чистой экономической стоимости останется в Армении за весь срок эксплуатации месторождения.
Причём не только в благоприятном сценарии.
У золотого месторождения есть срок. У экологических последствий его может не быть
Золото — невозобновляемый ресурс.
Однажды месторождение будет исчерпано.
Закончится добыча.
Часть рабочих мест исчезнет.
Оборудование будет демонтировано или выведено из эксплуатации.
И тогда возникнет вопрос, который должен обсуждаться ещё до начала полноценного промышленного производства.
Что останется после рудника?
Новая инфраструктура?
Подготовленные специалисты?
Предприятия, которые продолжат работать независимо от добычи?
Или территория, экономическое будущее которой оказалось привязано к одному ограниченному по времени проекту?
В горнодобывающей промышленности существует понятие mine closure — закрытие и рекультивация месторождения.
Но закрытие рудника — это не просто прекращение работы техники.
Это долгосрочные обязательства по восстановлению территории, контролю водных ресурсов, обеспечению безопасности объектов и, в отдельных случаях, последующему экологическому мониторингу.
Поэтому меня интересует не только стоимость строительства Амулсара.
Меня интересует стоимость его завершения.
Кто её рассчитает?
Какие финансовые гарантии предусмотрены?
Достаточно ли средств будет зарезервировано, если восстановительные работы окажутся дороже первоначальных прогнозов?
И кто возьмёт на себя расходы, если компания в будущем изменит собственников, столкнётся с финансовыми трудностями или прекратит деятельность?
Это не аргументы против добычи.
Это вопросы, которые отличают ответственную промышленную политику от краткосрочного извлечения доходов.
Джермук — не пустая территория вокруг месторождения
Когда мы обсуждаем Амулсар, легко забыть, что рядом находится Джермук.
Город, экономическая идентичность которого десятилетиями формировалась вокруг минеральной воды, санаториев, туризма и природного ландшафта.
Это тоже экономические активы.
Причём их стоимость не всегда можно увидеть в годовом отчёте.
Репутация курортного города создаётся десятилетиями.
Доверие потребителя к минеральной воде тоже.
Туристическая привлекательность региона зависит не только от качества гостиниц, но и от представления людей о чистоте окружающей среды.
Противники Амулсара на протяжении многих лет предупреждали о потенциальных рисках для водных ресурсов, включая возможное образование кислых стоков и использование цианида в технологическом процессе.
Компания, со своей стороны, утверждает, что применяемые инженерные решения и системы экологической защиты позволяют контролировать эти риски.
В разные годы публиковались экспертные заключения, вокруг интерпретации которых возникали споры.
Я не собираюсь выдавать эти разногласия за доказательство того, что загрязнение обязательно произойдёт.
Но столь же неправильно считать, что торжественная церемония начала добычи автоматически означает окончательное исчезновение всех экологических вопросов.
Отсутствие доказанного ущерба сегодня не равно доказательству отсутствия риска завтра.
Именно поэтому Джермуку нужны не заверения, а постоянно доступные результаты независимых измерений.
Качество воды.
Состояние почвы.
Пылевые выбросы.
Показатели поверхностных и подземных вод.
Данные мониторинга должны быть публичными, понятными и проверяемыми.
Не один раз в год.
Не после очередного скандала.
А системно.
Потому что экологическая безопасность, которую невозможно независимо проверить, неизбежно превращается в вопрос доверия.
А доверие нельзя заменить пресс-релизом.
Самая дорогая ошибка — считать экологию препятствием для экономики
В Армении слишком часто возникает искусственное противопоставление.
Либо мы развиваем промышленность.
Либо защищаем природу.
Либо создаём рабочие места.
Либо сохраняем воду.
Но это неверная постановка вопроса.
Современная экономика должна уметь делать и то и другое — при условии, что конкретный проект способен соблюдать необходимые требования и его риски приемлемы.
Если промышленное предприятие может работать безопасно, оно должно иметь возможность работать.
Если не может — масштаб инвестиций не должен освобождать его от ограничений.
Именно так должна выглядеть зрелая государственная политика.
Проблема Армении не в том, что у нас слишком много экологических требований.
И не в том, что у нас слишком много инвесторов.
Проблема в хроническом дефиците доверия к институтам, которые должны обеспечивать баланс между ними.
И Амулсар стал одним из наиболее заметных проявлений этого дефицита.
Кто действительно получит рабочие места?
Руководство Lydian Armenia сообщило, что на предприятии заняты около 1 500 человек, приблизительно 30% из которых — местные жители.
Это значительный результат для региональной занятости.
Но я бы хотела посмотреть на него шире.
Какие именно рабочие места создаются?
Сколько из них высококвалифицированные?
Сколько сотрудников получат долгосрочные трудовые контракты?
Какая часть управленческих, инженерных и технических должностей занята армянскими специалистами?
Сколько местных компаний получат контракты на обслуживание оборудования, строительство, транспорт, IT-инфраструктуру, безопасность и логистику?
Потому что для Армении важнее не только количество сотрудников рудника.
Важнее, сможет ли вокруг него сформироваться самостоятельная промышленная экосистема.
Если местная компания научится обслуживать сложное оборудование, она сможет затем продавать эту услугу другим предприятиям.
Если армянские инженеры получат международную квалификацию, эти знания останутся в стране.
Если региональный бизнес получит устойчивый спрос, он сможет развиваться и после завершения добычи.
Вот это уже долгосрочная экономическая ценность.
А просто рабочие места на период эксплуатации — важный, но ограниченный результат.
Деньги регионам: помощь или новая зависимость?
Представители проекта и государства сообщили о планируемом ежегодном финансировании соседних общин в размере $7–9 млн.
Для местных бюджетов это существенные средства.
На них можно строить дороги, ремонтировать школы, развивать инфраструктуру, улучшать общественные услуги.
Но возникает ещё один вопрос.
Что произойдёт с этими общинами, если через несколько десятилетий рудник закроется?
Если регион привыкнет к крупным ежегодным перечислениям одной компании, не возникнет ли новая экономическая зависимость?
Мне кажется, эти деньги необходимо рассматривать не только как компенсацию или социальную поддержку.
Их нужно превращать в капитал будущего.
В образование.
В профессиональную подготовку.
В развитие малого бизнеса.
В инфраструктуру, которая будет востребована после завершения проекта.
В туризм.
В производство.
В энергетические и технологические проекты.
Лучший результат работы рудника — регион, который после его закрытия способен жить без рудника.
Именно так я бы измеряла успех социальной политики Амулсара.
Есть ещё один участник этой истории — налогоплательщик
Один из наиболее интересных аспектов проекта — государственная гарантия по банковскому финансированию.
В рамках финансовой структуры Амулсара Ameriabank предоставил финансирование на $150 млн под государственную гарантию.
Гарантия не означает, что государство уже потратило эти деньги.
Но она означает наличие условного финансового обязательства: при наступлении предусмотренных договором обстоятельств риск может перейти на государство.
И это существенно меняет характер дискуссии.
Если проект окажется успешным, инвесторы получат доход, государство — налоги и возможные дивиденды.
Но как распределяются риски, если экономическая ситуация изменится?
Если цена золота упадёт?
Если производственные расходы резко вырастут?
Если возникнет длительная остановка?
Если потребуется дорогостоящая модернизация экологической инфраструктуры?
Какие риски несёт акционер?
Какие — кредитор?
Какие — государство?
И какая часть потенциальных расходов в конечном итоге может лечь на бюджет?
Эти вопросы должны быть прозрачными.
Потому что участие государства в бизнесе означает не только право на доход.
Оно может означать и участие в риске.
Самый неудобный вопрос — что Армения сделает с заработанным золотом?
Допустим, все оптимистичные прогнозы реализуются.
Предприятие выходит на запланированную мощность.
Экспорт растёт.
Бюджет получает дополнительные поступления.
Местные общины получают финансирование.
Что дальше?
Армения становится более развитой экономикой?
Или просто увеличивает долю добывающего сектора в ВВП?
Это не одно и то же.
Страна может демонстрировать рост экспорта за счёт сырья и при этом оставаться зависимой от мировых цен.
Может получать значительные налоговые поступления, но не создавать достаточно высокопроизводительных отраслей.
Может иметь богатые месторождения и относительно слабую инновационную экономику.
Поэтому главный экономический результат Амулсара должен измеряться не только количеством произведённого золота.
Он должен измеряться тем, во что государство превратит полученные доходы.
В современные школы?
В инженерное образование?
В дороги?
В энергетическую независимость?
В поддержку производства?
В технологические предприятия?
Или деньги растворятся в текущих расходах бюджета, оставив после себя красивую статистику и исчерпанный ресурс?
Золото под землёй — природное богатство.
Золото, превращённое в образование, инфраструктуру и производительность, — национальный капитал.
Разница принципиальная.
Амулсар — экзамен не для инвестора, а для государства
Я не считаю правильным объявлять Амулсар экономическим спасением Армении.
Но и считать его неизбежной экологической катастрофой без доказательств было бы столь же неверно.
Реальность сложнее.
Проект действительно способен принести значительные инвестиции, экспортную выручку, налоговые поступления и рабочие места.
При этом существуют экологические риски, вопросы финансовой ответственности, долгосрочного восстановления территории и независимости государственного контроля.
И все эти обстоятельства должны рассматриваться одновременно.
Не по принципу «или экономика, или экология».
А по принципу «экономика при доказуемой ответственности».
Если государство сумеет обеспечить прозрачные финансы, независимый мониторинг, соблюдение экологических требований и превращение доходов в долгосрочное развитие, Амулсар может стать примером более зрелой промышленной политики.
Если же финансовые показатели окажутся важнее независимого контроля, а неудобные вопросы будут восприниматься как препятствие инвестициям, проект рискует углубить существующий кризис доверия.
И тогда его главная проблема будет даже не в золоте.
А в качестве государственных институтов.
Через двадцать лет
Я попробовала представить себе Армению через двадцать лет.
Амулсар работает или уже приближается к завершению эксплуатации.
За это время добыты значительные объёмы золота.
Получены налоги.
Выплачены зарплаты.
Реализованы инвестиции.
Но что мы увидим вокруг?
Развитый Джермук с сильной туристической экономикой?
Современные предприятия в Вайоц Дзоре и Сюнике?
Молодых инженеров, которые получили образование и остались работать в Армении?
Восстановленную природную среду и работающую систему экологического контроля?
Или территорию, которая когда-то принесла государству большие деньги, но так и не получила собственного устойчивого будущего?
Вот тогда и станет понятно, насколько успешным оказался проект.
Не по фотографиям первой золотой отливки.
Не по заявлениям министров.
И даже не только по объёму экспорта.
А по тому, что осталось после того, как золото извлекли из земли.
Потому что природные ресурсы принадлежат не одному поколению.
Сегодняшняя прибыль не должна создаваться за счёт завтрашних обязательств, которые никто не захотел учитывать.
Армения имеет право зарабатывать на своём золоте. Но настоящее богатство страны определяется не тем, сколько золота она добыла, а тем, сколько ценности сумела сохранить после добычи.
Именно поэтому главный вопрос Амулсара для меня звучит не «сколько мы заработаем?».
А гораздо сложнее:
«Что останется Армении, когда золото закончится?»
Автор: Лида Налбандян, основатель и генеральный директор Октопус Медиа Групп